Неточные совпадения
Бедный Обломов то повторял зады, то бросался в книжные лавки за
новыми увражами и иногда целую ночь не спал, рылся, читал, чтоб утром, будто нечаянно, отвечать на вчерашний вопрос знанием, вынутым из архива
памяти.
Он несколько лет неутомимо работает над планом, думает, размышляет и ходя, и лежа, и в людях; то дополняет, то изменяет разные статьи, то возобновляет в
памяти придуманное вчера и забытое ночью; а иногда вдруг, как молния, сверкнет
новая, неожиданная мысль и закипит в голове — и пойдет работа.
Мучитель пребудешь на
памяти потомков; казниться будешь, ведая, что мерзят тебя
новые рабы твои и от тебя кончины твоея просят.
Но да не падет на нас таковая укоризна. С младенчества нашего возненавидев ласкательство, мы соблюли сердце наше от ядовитой его сладости, даже до сего дня; и ныне
новый опыт в любви нашей к вам и преданности явен да будет. Мы уничтожаем ныне сравнение царедворского служения с военным и гражданским. Истребися на
памяти обыкновение, во стыд наш толико лет существовавшее. Истинные заслуги и достоинства, рачение о пользе общей да получают награду в трудах своих и едины да отличаются.
В эту минуту возврата в прошлое Самгин впервые почувствовал нечто
новое: как будто все, что
память показывала ему, ожило вне его, в тумане отдаленном, но все-таки враждебном ему.
Самгин мог бы сравнить себя с фонарем на площади: из улиц торопливо выходят, выбегают люди; попадая в круг его света, они покричат немножко, затем исчезают, показав ему свое ничтожество. Они уже не приносят ничего
нового, интересного, а только оживляют в
памяти знакомое, вычитанное из книг, подслушанное в жизни. Но убийство министра было неожиданностью, смутившей его, — он, конечно, отнесся к этому факту отрицательно, однако не представлял, как он будет говорить о нем.
Самгин торопился изгнать их из
памяти, и ему очень не хотелось ехать к себе, в гостиницу, опасался, что там эти холодные мысли нападут на него с
новой силой.
Долго не изгладятся из
памяти те впечатления, которые кладет на человека
новое место.
Правительство знает это, но, по крайней
памяти, боится, что христианская вера вредна для их законов и властей. Пусть бы оно решило теперь, что это вздор и что необходимо опять сдружиться с чужестранцами. Да как? Кто начнет и предложит? Члены верховного совета? — Сиогун велит им распороть себе брюхо. Сиогун? — Верховный совет предложит ему уступить место другому. Микадо не предложит, а если бы и вздумал, так сиогун не сошьет ему
нового халата и даст два дня сряду обедать на одной и той же посуде.
Проезжал через Диканьку блаженной
памяти архиерей, хвалил место, на котором стоит село, и, проезжая по улице, остановился перед
новою хатою.
«Спешу — в здравом уме и твердой
памяти, — писал он, — уведомить вас первого, любезный Кирилов, о
новой и неожиданной, только что открывшейся для меня перспективе искусства и деятельности…
Наконец я надумал: я предложил ему обменять его старое ружье на
новое, но он отказался, сказав, что берданка ему дорога как
память об отце, что он к ней привык и что она бьет очень хорошо.
Влияние Грановского на университет и на все молодое поколение было огромно и пережило его; длинную светлую полосу оставил он по себе. Я с особенным умилением смотрю на книги, посвященные его
памяти бывшими его студентами, на горячие, восторженные строки об нем в их предисловиях, в журнальных статьях, на это юношески прекрасное желание
новый труд свой примкнуть к дружеской тени, коснуться, начиная речь, до его гроба, считать от него свою умственную генеалогию.
Но разгадка последовала гораздо раньше вечера и тоже в форме
нового визита, разгадка в форме
новой, мучительной загадки: ровно полчаса по уходе Епанчиных к нему вошел Ипполит, до того усталый и изнуренный, что, войдя и ни слова не говоря, как бы без
памяти, буквально упал в кресла и мгновенно погрузился в нестерпимый кашель.
Так раздумывает сам с собой, идучи из обители Бояркиных, Петр Степаныч… Старая любовь долго помнится, крепче
новой на сердце она держится: побледнел в его
памяти кроткий, миловидный образ Дуни Смолокуровой, а Фленушки, бойкой, пылкой, веселой Фленушки с мыслей согнать нельзя… Вспоминаются ночные беседы в перелеске, вспоминаются горячие ее поцелуи, вспоминаются жаркие ее объятия… «Ох, было, было времечко!..» — думает он.
Но только послышится звонкий голос Алексея, только завидит она его, горячий, страстный трепет пробежит по всему ее телу,
память о промелькнувшем счастье с Евграфом исчезнет внезапно, как сон… Не наглядится на
нового друга, не наслушается сладких речей его, все забывает, его только видит, его только слышит… Ноет, изнывает в мучительно-страстной истоме победное сердце Марьи Гавриловны, в жарких объятьях, в страстных поцелуях изливает она кипучую любовь на
нового друга.
Стоит у могилки Аксинья Захаровна, ронит слезы горькие по лицу бледному, не хочется расставаться ей с новосельем милой доченьки… А отец стоит: скрестил руки, склонил голову, сизой тучей скорбь покрыла лицо его… Все родные, подруги, знакомые стоят у могилы, слезами обливаючись… И только что певицы келейные пропели «вечную
память», Устинья над свежей могилою
новый плач завела, обращаясь к покойнице...
Рядом с Вертело, к кому я, по старой
памяти экс-студента химии, также захаживал, стояла такая сила, как Клод-Бернар, создатель
новой физиологии, тот самый, кому позднее, при Третьей республике, поставили бронзовую статую перед главным входом во двор College de France, на площадке, окруженной деревьями, по rue des Ecoles.
И я был искренно доволен тем, что"Русская мысль"наконец"реабилитировала"Лескова и позволила ему показать себя в
новой фазе его писательства. Этого немногим удается достичь на своей писательской стезе. Рядом с фигурой Лескова как
нового сотрудника «Библиотеки» выступает в
памяти моей другая, до сих пор полутаинственная личность.
Для меня он не был совсем
новым лицом. В Нижнем на ярмарке я, дерптским студентом, уже видал его; но в
памяти моей остались больше его коротенькая фигура и пухлое лицо с маленьким носом, чем то, в чем я его видел.
Я перебирал в
памяти всевозможные заболевания печени и не мог остановиться ни на одном; всего естественнее было поставить
новое заболевание в связи с существовавшею уже болезнью; при дизентерии иногда встречаются нарывы печени, но против нарыва говорила нормальная температура.
Пролетел месяц, за ним второй и третий, 17-й год отошел и полетел февраль 18-го. Я привык к своему
новому положению и мало-помалу свой дальний участок стал забывать. В
памяти стерлась зеленая лампа с шипящим керосином, одиночество, сугробы… Неблагодарный! Я забыл свой боевой пост, где я один без всякой поддержки боролся с болезнями, своими силами, подобно герою Фенимора Купера выбираясь из самых диковинных положений.
Случилось это следующим образом. Один из наших молодых учителей, поляк пан Высоцкий, поступил в университет или уехал за границу. На его место был приглашен
новый, по фамилии, если
память мне не изменяет, Буткевич. Это был молодой человек небольшого роста, с очень живыми движениями и ласково — веселыми, черными глазами. Вся его фигура отличалась многими непривычными для нас особенностями.
Инцидент был исчерпан. В первый еще раз такое столкновение разрешилось таким образом. «
Новый учитель» выдержал испытание. Мы были довольны и им, и — почти бессознательно — собою, потому что также в первый раз не воспользовались слабостью этого юноши, как воспользовались бы слабостью кого-нибудь из «старых». Самый эпизод скоро изгладился из
памяти, но какая-то ниточка своеобразной симпатии, завязавшейся между
новым учителем и классом, осталась.
Очень вероятно, что через минуту он уже не узнал бы меня при
новой встрече, но в моей
памяти этот маленький эпизод остался на всю жизнь.
Все это показалось мне
новым миром, но странно: затем это воспоминание выпадает из моей
памяти.
Эпизод этот залег в моей
памяти каким-то странным противоречием, и порой, глядя, как капитан развивает перед Каролем какой-нибудь
новый план, а тот слушает внимательно и спокойно, — я спрашивал себя: помнит ли Кароль, или забыл? И если помнит, то винит ли капитана? Или себя? Или никого не винит, а просто носит в душе беспредметную горечь и злобу? Ничего нельзя было сказать, глядя на суховатое морщинистое лицо, с колючей искоркой в глазах и с тонкими губами, сжатыми, точно от ощущения уксуса и желчи…
Апокалиптическая настроенность есть настроенность, в которой
память о смерти достигает предельного напряжения, но сама смерть переживается как путь к
новой жизни.
Поэтому-то граф не любил
новых лиц, нарушавших его уединение, и хотя любезно, но холодно принимал некоторых офицеров военных поселений, приезжавших к нему по старой
памяти «на поклон».
Чуткая
память ловила всякую
новую песню и мелодию, а когда дорогой он начинал перебирать свои струны, то даже на лице желчного Кузьмы появлялось спокойное умиление.
Теперь он проснулся с обновленною душой, и она, его давняя подруга, являлась ему в
новом свете. Вспоминая все, что произошло вчера, до малейших подробностей, он прислушивался с удивлением к тону ее «
нового» голоса, который восстановило в его
памяти воображение. «Полюбила…», «Какой ты глупый!..»
К утру всю «палатку Прохорыча» снесли, пили без
памяти, плясали комаринского без цензуры, комнаты изгадили, и только на рассвете часть этой ватаги, совсем пьяная, подоспела на догоравшее пожарище на
новые беспорядки…
Вообще говоря, если осмелюсь выразить и мое мнение в таком щекотливом деле, все эти наши господа таланты средней руки, принимаемые, по обыкновению, при жизни их чуть не за гениев, — не только исчезают чуть не бесследно и как-то вдруг из
памяти людей, когда умирают, но случается, что даже и при жизни их, чуть лишь подрастет
новое поколение, сменяющее то, при котором они действовали, — забываются и пренебрегаются всеми непостижимо скоро.
Памяти-то ведь никакими"
новыми строями"не отшибешь…
А оно просачивалось повсюду. И даже молодежь «Русского богатства» оказалась зараженною. Помню встречу
нового 1896 года в редакции «Русского богатства». Было весело и хорошо. Певец Миров чудесно пел. Часто воспоминания неразрывно связываются с каким-нибудь мотивом. У меня тот вечер связан в
памяти с романсом, который он, между прочим, пел...
26 мая 1899 года исполнилось его лет со дня рождения Пушкина. Официальные учреждения и приверженная правительству печать, с «
Новым временем» во главе, собрались торжественно праздновать этот юбилей. Разумеется, ни у кого из любящих литературу не было охоты соединиться в праздновании
памяти Пушкина с духовными потомками Бенкендорфа и Булгарина.
Был и на балу у них. Это был уже настоящий бал, и зал был под стать. Кавалеры в большинстве были
новые, мне незнакомые. Осталось в
памяти: блеск паркета, сверкающие белые стены, изящные девичьи лица — и какой-то холод, холод, и отчужденность, и одиночество. Исчезла всегдашняя при Конопацких легкость в обращении и разговорах. Я хмурился, не умел развернуться и стать разговорчивым, больше сидел в курительной комнате и курил. Люба сказала мне своим задушевным голосом...
Восстановив в своей
памяти всю обстановку квартиры Усовой, общество, которое она там встретила, особенно дамское, вспомнив некоторые брошенные вскользь фразы и слова ее
новой подруги Софьи Антоновны, она поняла, что попала, действительно, в такое место, где не следует быть порядочной, уважающей себя девушке, и внутренне была глубоко благодарна дяде за то, что он увез ее оттуда.
Вся столовая посуда и белье каждый раз были совершенно
новые и после обеда отдавались в подарок хозяевам, на
память о посещении высокой гостьи.
Во время этого вынужденного обстоятельством бездействия Григорий Александрович заложил при устье Ингула, недалеко от Очакова,
новый портовый город с верфью и назвал его Николаевым, в
память святителя, в день которого был взят Очаков.
Старики теряют
память всего недавнего. А
память ведь есть то, что связывает совершающееся во времени в одно я. У очень старого человека это я, здешнее, закончено и начинается
новое.
Но я тут же почувствовал, что, сколько бы я ни жил, забыть это движение, взгляд, улыбку Зинаиды было для меня навсегда невозможно, что образ ее, этот
новый, внезапно представший передо мною образ, навсегда запечатлелся в моей
памяти.
Безденежье достигло до того, что мелкое серебро совершенно исчезло из обращения, и говоря о нем, всегда прибавляли «блаженной
памяти, 84-й пробы». Ввиду такого финансового кризиса правительство сделало
новый заем в 15 миллионов фунтов стерлингов у парижских и лондонских Ротшильдов.
В вихре
нового серьезного увлечения Строевой на берегах Невы Савин совершенно позабыл о своей деревенской сожительнице, и только тогда, когда, избирая себе и Строевой убежище от полиции и законного супруга, вспомнил о Рудневе, все это восстало в его
памяти и сложилось в мысленном восклицании: «А Настя!»
Буду хранить эту книгу как
новое доказательство доброй вашей
памяти обо мне: я всегда дорожу воспоминанием таких людей, как вы.
Начнем с последнего нашего свидания, которое вечно будет в
памяти моей. Вы увидите из нескольких слов, сколько можно быть счастливым и в самом горе. Ах, сколько я вам благодарен, что Annette, что все малютки со мной. [Имеются в виду портреты родных — сестер, их детей и т. д.] Они меня тешили в моей золотой тюрьме, ибо
новый комендант на чудо отделал наши казематы. Однако я благодарю бога, что из них выбрался, хотя с цепями должен парадировать по всей России.
Опыт многократный, в самом деле горький опыт, научил его давно, что всякое сближение, которое вначале так приятно разнообразит жизнь и представляется милым и легким приключением, у порядочных людей, особенно у москвичей, тяжелых на подъем, нерешительных, неизбежно вырастает в целую задачу, сложную чрезвычайно, и положение в конце концов становится тягостным. Но при всякой
новой встрече с интересною женщиной этот опыт как-то ускользал из
памяти, и хотелось жить, и все казалось так просто и забавно.
Тогда открывались светлые, острые глаза, и лицо старца, — благообразное, спокойное, словно выточенное из кипарисового дерева, — сразу и надолго оставалось в
памяти своим внушительным сходством с ясными, добрыми ликами икон
нового — «фряжского» — письма.
Напрягши свою
память, Оленин вспомнил
новый адрес Ивана Сергеевича, сказал его чиновнику и приказал ямщику ехать на Большую Морскую. Мы видели, что он не застал дома дяди и по смущенному лицу Петровича догадались, что и над его барином, хотя последний был в отставке, стряслась беда, быть может не хуже, чем над Похвисневым.
Он вынес из больницы что-то по-новому тяжёлое, мрачный образ этого человека глубоко врезался в
память. Увеличилось ещё одним количество людей, обиженных жизнью. Он хорошо запомнил слова сторожа и переворачивал их на все лады, стараясь понять их смысл. Они мешали ему, возмущая глубину его души, где хранил он свою веру в справедливость бога.